(из-за Быкова вспомнила)

Когда я училась в университете, то раз в полгода ездила домой - туда на поезде, обратно на поезде. Сорок часов. В обратную дорогу важно было взять правильную книгу: такую, чтобы она отвлекала от разных печальных мыслей, настраивала на бодрый лад, поднимала настроение. (Необдуманный выбор мог привести к поистине ужасным последствиям. Однажды я взяла с собой "Смерть героя" Олдингтона, прочитала, впала в мрачное буйство и, приехав в Москву, принялась поспешно крушить и ломать свою почти устоявшуюся жизнь)

Сколько себя помню, эта книжка стояла на видной полке, рядом с Брэдбери и Агатой Кристи - уж их-то я зачитала до дыр. А вот ее ни разу даже в руки не взяла. Все вместе - толщина, корешок и название - казалось скучным, ничего хорошего не предвещающим; и даже фамилия автора не привлекала. Но в тот раз собиралась в спешке, выбирать было не из чего, я и схватила эту книгу (все-таки толстая, нечитанная).
Поезд медленно отошел от станции Тобольск, они поплыли, поплыли - вокзал, прилавки с копченой рыбой и пивом, мятая трава, единственное на свете серое небо. Мама все махала рукой, и я поскорее (не плакать, не плакать) открыла книжку. А там коляска, в которой сидели князь Мятлев и Амиран Амилахвари, медленно приближалась к Петербургу. "Путешествие дилетантов". Я - какой глагол найти? упала? утонула? погрузилась? все глупо - словом, из книги я немного вынырнула на второй день. Поезд подъезжал к Казани, а Мятлев с Лавинией приехали в Тифлис. Соседка по купе - активистка тобольского комитета солдатских матерей (тогда я еще знакомилась с попутчиками) - брала сумки, певуче прощалась, а у меня в голове звенело: "Варико, Варико, Петербург далеко". На место соседки пришел молодой парень, угощал меня пирожками, я отказывалась (спасибо, у меня есть с собой, у меня рыба - кстати, съесть же надо) - а за столом у Марии Амилахвари подавали цоцхали, запивали имеретинским.
Книга кончилась уже в темноте, когда яркий свет тушат, оставляют тусклый желтый. Из окна дуло, я укрывалась железнодорожным клетчатым одеялом и пожимала плечами: "Что же делать? что можно было сделать? неужели - ничего? как же помочь им-то, Господибожемой, неужели никак?" Поезд ехал в Москву, в осень, и в брызги дождя, разумеется, и в полусвет, и в полутьму.

__________________

Никакая другая книга для меня не обладает такой магией.
Когда в Питере увидела медную табличку на стене - "Дом князей Мятлевых" - сначала дернулась: неужели вот здесь он жил, худой, странный, в очках? Потом вспомнила: да нет! дом же рухнул. И еще потом: это ведь только книга, слова-слова.
А все равно. Всё они едут куда-то, бегут, Мятлев с Лавинией, а я всё пожимаю плечами и никак не могу поверить, что сделать ничего нельзя, что ничем не помочь.